№ 6                                 1873                              5 Февраля

 

ГРАЖДАНИНЪ

 

ГАЗЕТА–ЖУРНАЛЪ ПОЛИТИЧЕСКIЙ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ.

 

Журналъ ,,Гражданинъ’’ выходитъ по понедѣльникамъ.

Редакцiя (Невскiй проспектъ, 77, кв.  8) открыта для личныхъ объясненiй отъ 2 до 4 ч. дня ежедневно, кромѣ дней праздничныхъ.

Рукописи доставляются исключительно въ редакцiю; непринятыя статьи возвращаются только по личному требованiю и сохраняются три мѣсяца; принятыя, въ случаѣ необходимости, подлежатъ сокращенiю.

Подписка принимается: въ С.–Петербургѣ, въ главной конторѣ «Гражданина" при книжномъ магазинѣ А. Ѳ. Базунова; въ Москвѣ, въ книжномъ магазинѣ И. Г. Соловьева; въ Кiевѣ, въ книжномъ магазинѣ Гинтера и Малецкаго; въ Одессѣ у Мосягина и К0. Иногородные адресуютъ: въ Редакцiю ,,Гражданина’’, въ С.–Петербургъ.

Подписная цѣна:

За годъ, безъ доставки   ..7 р. съ доставкой и пересылк. 8 р.

« полгода      «       «       ..4 »          «       «       .....5 »

« треть года.         «       «       ..3 »          «       «       .....4 »

(На другiе сроки подписка не принимается. Служащiе пользуются разсрочкою чрезъ гг. казначеевъ).

Отдѣльные №№ продаются по 20 коп.

ГОДЪ   ВТОРОЙ    Редакцiя: С.–Петербургъ, Невскiй пр. 77.               

 

 

 

ДНЕВНИКЪ ПИСАТЕЛЯ.

 

VI.

 

Бобокъ.

 

_______

 

На этотъ разъ помѣщаю «Записки одного лица". Это не я; это совсѣмъ другое лицо. Я думаю, болѣе не надо никакого предисловiя.

 

___

 

Записки одного лица.

 

Семенъ Ардальоновичъ третьяго дня мнѣ какъ разъ:

— Да будешь–ли ты, Иванъ Ивановичъ, когда нибудь трезвъ, скажи на милость?

Странное требованiе. Я не обижаюсь, я человѣкъ робкiй; но однакоже вотъ меня и сумасшедшимъ сдѣлали. Списалъ съ меня живописецъ портретъ изъ случайности: «все–таки ты, говоритъ, литераторъ". Я дался, онъ и выставилъ. Читаю: «Ступайте смотрѣть на это болѣзненное, близкое къ помѣшательству лицо".

Оно пусть, но вѣдь какъ же однако такъ прямо въ печати? Въ печати надо все благородное; идеаловъ надо, а тутъ...

Скажи по крайней мѣрѣ косвенно, на то тебѣ слогъ. Нѣтъ, онъ косвенно уже не хочетъ. Нынѣ юморъ и хорошiй слогъ исчезаютъ и ругательства за мѣсто остроты принимаются. Я не обижаюсь: не Богъ знаетъ какой литераторъ чтобы съ ума сойти. Написалъ повѣсть — не напечатали. Написалъ фельетонъ — отказали. Этихъ фельетоновъ я много по разнымъ редакцiямъ носилъ, вездѣ отказывали: соли, говорятъ, у васъ нѣтъ.

— Какой же тебѣ соли, спрашиваю съ насмѣшкою: аттической?

Даже и не понимаетъ. Перевожу больше книгопродавцамъ съ французскаго. Пишу и объявленiя купцамъ: «Рѣдкость! Красненькiй, дескать, чай съ собственныхъ плантацiй"... За панегирикъ его превосходительству покойному Петру Матвѣевичу большой кушъ хватилъ. «Искусство нравиться дамамъ" по заказу книгопродавца составилъ. Вотъ этакихъ книжекъ я штукъ шесть въ моей жизни пустилъ. Вольтеровы бонмо хочу собрать, да боюсь не прѣсно–ли нашимъ покажется. Какой теперь Вольтеръ; нынче дубина, а не Вольтеръ! Послѣднiе зубы другъ другу повыбили! Ну вотъ и вся моя литературная дѣятельность. Развѣ что безмездно письма по редакцiямъ разсылаю, за моею полною подписью. Все увѣщанiя и совѣты даю, критикую и путь указую. Въ одну редакцiю на прошлой недѣлѣ сороковое письмо за два года послалъ; четыре рубля на однѣ почтовыя марки истратилъ. Характеръ у меня скверенъ, вотъ что.

Думаю что живописецъ списалъ меня не литературы ради, а ради двухъ моихъ симметрическихъ бородавокъ на лбу: феноменъ дескать. Идеи–то нѣтъ, такъ они теперь на феноменахъ выѣзжаютъ. Ну и какъ же у него на портретѣ удались мои бородавки, — живыя! Это они реализмомъ зовутъ.

А на счетъ помѣшательства, такъ у насъ прошлаго года многихъ въ сумасшедшiе записали. И какимъ слогомъ: «При такомъ дескать самобытномъ талантѣ... и вотъ что подъ самый конецъ оказалось... впрочемъ давно уже надо было предвидѣть"... Это еще довольно хитро; такъ что съ точки чистаго искусства даже и похвалить можно. Ну, а тѣ вдругъ еще умнѣй воротились. То–то, свести–то съ ума у насъ сведутъ, а умнѣй то еще никого не сдѣлали.

Всѣхъ умнѣй по моему тотъ, кто хоть разъ въ мѣсяцъ самого себя дуракомъ назоветъ, — способность нынѣ неслыханная! Прежде, по крайности, дуракъ хоть разъ въ годъ зналъ про себя что онъ дуракъ, ну а теперь ни–ни. И до того замѣшали дѣла что дурака отъ умнаго не отличишь. Это они нарочно сдѣлали.

Припоминается мнѣ испанская острота когда французы, два съ половиною вѣка назадъ, выстроили у себя первый сумасшедшiй домъ: «Они заперли всѣхъ своихъ дураковъ въ особенный домъ, чтобы увѣрить что сами они люди умные". Оно и впрямь: тѣмъ что другаго запрешь въ сумасшедшiй своего ума не докажешь. «К. съ ума сошелъ, значитъ теперь мы умные".  Нѣтъ, еще не значитъ.

Впрочемъ, чортъ... и что я съ своимъ умомъ развозился: брюзжу, брюзжу. Даже служанкѣ надоѣлъ. Вчера заходилъ прiятель: У тебя, говоритъ, слогъ мѣняется, рубленый. Рубишь, рубишь — и вводное предложенiе, потомъ къ вводному еще вводное, потомъ въ скобкахъ еще что–нибудь вставишь, а потомъ опять зарубишь, зарубишь"…

Прiятель правъ. Со мной что–то странное происходитъ. И характеръ мѣняется, и голова болитъ. Я начинаю видѣть и слышать какiя–то странныя вещи. Не то чтобы голоса, а такъ какъ будто кто подлѣ: «бобокъ, бобокъ, бобокъ"!

Какой такой бобокъ? Надо развлечься.

 

___

 

Ходилъ развлекаться, попалъ на похороны. Дальнiй родственникъ. Коллежскiй, однако, совѣтникъ. Вдова, пять дочерей, всѣ дѣвицы. Вѣдь это только по башмакамъ, такъ во что обойдется! Покойникъ добывалъ, ну а теперь — пенсiонишка. Подожмутъ хвосты. Меня принимали всегда нерадушно. Да и не пошелъ бы я и теперь, еслибы не экстренный такой случай. Провожалъ до кладбища въ числѣ другихъ; сторонятся отъ меня и гордятся. Вицмундиръ мой дѣйствительно плоховатъ. Лѣтъ двадцать пять, я думаю, не бывалъ на кладбищѣ; вотъ еще мѣстечко!

Вопервыхъ духъ. Мертвецовъ пятнадцать наѣхало. Покровы разныхъ цѣнъ; даже было два катафалка: одному генералу и одной какой–то барынѣ. Много скорбныхъ лицъ, много и притворной скорби, а много и откровенной веселости. Причту нельзя пожаловаться: доходы. Но духъ, духъ. Не желалъ бы быть здѣшнимъ духовнымъ лицомъ.

Въ лица мертвецовъ заглядывалъ съ осторожностью, не надѣясь на мою впечатлительность. Есть выраженiя мягкiя, есть и непрiятныя. Вообще улыбки не хороши, а у иныхъ даже очень. Не люблю; снятся.

За обѣдней вышелъ изъ церкви на воздухъ: день былъ сѣроватъ, но сухъ. Тоже и холодно; ну, да вѣдь и октябрь же. Походилъ по могилкамъ. Разные разряды. Третiй разрядъ въ тридцать рублей: и прилично и не такъ дорого. Первые два въ церкви и подъ папертью; ну, это кусается. Въ третьемъ разрядѣ за этотъ разъ хоронили человѣкъ шесть, въ томъ числѣ генерала и барыню.

Заглянулъ въ могилки — ужасно: вода и какая вода! Совершенно зеленая и... ну, да ужъ что! Поминутно могильщикъ выкачивалъ черпакомъ. Вышелъ, пока служба, побродить за врата. Тутъ сейчасъ богадѣльня, а немного подальше и ресторанъ. И такъ себѣ не дурной ресторанчикъ: и закусить и все. Набилось много и изъ провожатыхъ. Много замѣтилъ веселости и одушевленiя искренняго. Закусилъ и выпилъ.

Затѣмъ участвовалъ собственноручно въ отнесенiи гроба изъ церкви къ могилѣ. Отчего это мертвецы въ гробу дѣлаются такъ тяжелы? Говорятъ, по какой–то инерцiи, что тѣло будто бы какъ–то уже не управляется самимъ... или какой–то вздоръ въ этомъ родѣ; противорѣчитъ механикѣ и здравому смыслу. Не люблю, когда при одномъ лишь общемъ образованiи суются у насъ разрѣшать спецiальности; а у насъ это сплошь. Штатскiя лица любятъ судить о предметахъ военныхъ и даже фельдмаршальскихъ, а люди съ инженернымъ образованiемъ судятъ больше о философiи и политической экономiи.

На литiю не поѣхалъ. Я гордъ, и если меня принимаютъ только по экстренной необходимости, то чего же таскаться по ихъ обѣдамъ, хотя бы и похороннымъ? Не понимаю только, зачѣмъ остался на кладбищѣ; сѣлъ на памятникъ и соотвѣтственно задумался.

Началъ съ московской выставки, а кончилъ объ удивленiи, говоря вообще какъ о темѣ. Объ «удивленiи" я вотъ что вывелъ:

«Всему удивляться, конечно, глупо, а ничему не удивляться гораздо красивѣе и почему–то признано за хорошiй тонъ. Но врядъ ли такъ въ сущности. По моему, ничему не удивляться гораздо глупѣе чѣмъ всему удивляться. Да и кромѣ того: ничему не удивляться почти тоже что ничего и не уважать. Да глупый человѣкъ и не можетъ уважать".

— Да я, прежде всего, желаю уважать. Я жажду уважать, — сказалъ мнѣ какъ–то разъ, на дняхъ, одинъ мой знакомый.

— Жаждетъ онъ уважать! И Боже, подумалъ я, чтó бы съ тобой было еслибъ ты это дерзнулъ теперь напечатать!

Тутъ–то я и забылся. Не люблю читать надгробныхъ надписей; вѣчно тоже. На плитѣ подлѣ меня лежалъ недоѣденный бутербротъ: глупо и не къ мѣсту. Скинулъ его на землю, такъ какъ это не хлѣбъ, а лишь бутербротъ. Впрочемъ, на землю хлѣбъ крошить кажется не грѣшно; это на полъ грѣшно. Справиться въ календарѣ Суворина.

Надо полагать, что я долго сидѣлъ, даже слишкомъ; то есть даже прилегъ на длинномъ камнѣ въ видѣ мраморнаго гроба. И какъ это такъ случилось, что вдругъ началъ слышать разныя вещи? Не обратилъ сначала вниманiя и отнесся съ презрѣнiемъ. Но однако разговоръ продолжался. Слышу, — звуки глухiе, какъ будто рты закрыты подушками; и при всемъ томъ внятные и очень близкiе. Очнулся, присѣлъ и сталъ внимательно вслушиваться.

— Ваше превосходительство, это просто никакъ невозможно–съ. Вы объявили въ червяхъ, я вистую и вдругъ у васъ семь въ бубнахъ. Надо было условиться заранѣе насчетъ бубенъ–съ.

— Чтоже, значитъ играть наизусть? Гдѣ–же привлекательность?

— Нельзя, ваше превосходительство, безъ гарантiи никакъ нельзя. Надо непремѣнно съ болваномъ, и чтобъ была одна темная сдача.

— Ну, болвана здѣсь не достанешь.

Какiя заносчивыя однако слова! И странно и неожиданно. Одинъ такой вѣскiй и солидный голосъ, другой какъ–бы мягко услащенный; не повѣрилъ бы еслибъ не слышалъ самъ. На литiи я кажется не былъ. И однако какъ же это здѣсь въ преферансъ, и какой такой генералъ? Что раздавалось изъ подъ могилъ въ томъ не было и сомнѣнiя. Я нагнулся и прочелъ надпись на памятникѣ:

«Здѣсь покоится тѣло генералъ–маiора Первоѣдова... такихъ–то и такихъ орденовъ кавалера. Гмъ. Скончался въ августѣ сего года... пятидесяти семи... Покойся милый прахъ до радостнаго утра! «

Гмъ, чортъ, въ самомъ дѣлѣ генералъ! На другой могилкѣ, откуда шелъ льстивый голосъ, еще не было памятника; была только плитка; должно быть изъ новичковъ. По голосу надворный совѣтникъ.

— Охъ–хо–хо–хо! послышался совсѣмъ уже новый голосъ, саженяхъ въ пяти отъ генеральскаго мѣста и уже совсѣмъ изъ подъ свѣжей могилки, — голосъ мужской и простонародный, но разслабленный на благоговѣйно–умиленный манеръ.

— Охъ–хо–хо–хо!

— Ахъ, опять онъ икаетъ! раздался вдругъ брезгливый и высокомѣрный голосъ раздраженной дамы, какъ бы высшаго свѣта. Наказанiе мнѣ подлѣ этого лавочника!

— Ничего я не икалъ, да и пищи не принималъ, а одно лишь это мое естество. — И все то вы, барыня, отъ вашихъ здѣшнихъ капризовъ никакъ не можете успокоиться.

— Такъ зачѣмъ вы сюда легли?

— Положили меня, положили супруга и малыя дѣтки, а не самъ я возлегъ. Смерти таинство! И не легъ–бы я подлѣ васъ ни за что, ни за какое злато; а лежу по собственному капиталу, судя по цѣнѣ–съ. Ибо это мы всегда можемъ чтобы за могилку нашу по третьему разряду внести.

— Накопилъ; людей обсчитывалъ?

— Чѣмъ васъ обсчитаешь–то коли съ января почитай никакой вашей уплаты къ намъ не было. Счетецъ на васъ въ лавкѣ имѣется.

— Ну, ужъ это глупо; здѣсь по моему долги розыскивать очень глупо! Ступайте на верхъ. Спрашивайте у племянницы; она наслѣдница.

— Да ужъ гдѣ теперь спрашивать и куда пойдешь. Оба достигли предѣла и предъ Судомъ Божiимъ во грѣсѣхъ равны.

— Во грѣсѣхъ! презрительно передразнила покойница. И не смѣйте совсѣмъ со мной говорить!

— Охъ–хо–хо–хо!

— Однако лавочникъ–то барыни слушается, ваше превосходительство.

Почему–же бы ему не слушаться?

— Ну да извѣстно, ваше превосходительство, такъ какъ здѣсь новый порядокъ.

— Какой–же это новый порядокъ?

— Да вѣдь мы, такъ сказать, умерли, ваше превосходительство.

— Ахъ да! Ну все–же порядокъ...

Ну, одолжили; нечего сказать утѣшили! Если ужь здѣсь до того дошло, то чего же спрашивать въ верхнемъ–то этажѣ? Какiя однако же штуки! Продолжалъ однако выслушивать, хотя и съ чрезмѣрнымъ негодованiемъ.

 

 

___

 

— »Нѣтъ, я–бы пожилъ! Нѣтъ... я, знаете... я–бы пожилъ!” раздался вдругъ чей–то новый голосъ, гдѣ–то въ промежуткѣ между генераломъ и раздражительной барыней.

— Слышите, ваше превосходительство, нашъ опять за тоже. По три дня молчитъ — молчитъ и вдругъ: «Я–бы пожилъ, нѣтъ, я–бы пожилъ!" И съ такимъ, знаете, аппетитомъ, хи–хи!

— И съ легкомыслiемъ.

— Пронимаетъ его, ваше превосходительство, и, знаете, засыпаетъ, совсѣмъ уже засыпаетъ, съ апрѣля вѣдь здѣсъ, и вдругъ: «Я–бы пожилъ! «

Скучновато однако, замѣтилъ его превосходительство.

— Скучновато, ваше превосходительство, развѣ Авдотью Игнатьевну опять пораздразнить, хи–хи?

— Нѣтъ ужъ прошу уволить. Терпѣть не могу этой задорной криксы.

— А я напротивъ васъ обоихъ терпѣть не могу, брезгливо откликнулась крикса. Оба вы самые прескучные и ничего не умѣете разсказать идеальнаго. Я про васъ, ваше превосходительство, — не чваньтесь пожалуйста, — одну исторiйку знаю, какъ васъ изъ подъ одной супружеской кровати по утру лакей щеткой вымелъ.

— Скверная женщина! сквозь зубы проворчалъ генералъ.

— Матушка, Авдотья Игнатьевна, возопилъ вдругъ опять лавочникъ, —барынька ты моя, скажи ты мнѣ, зла не помня, чтожъ я по мытарствамъ это хожу али что иное дѣется?..

— Ахъ, онъ опять за тоже, такъ я и предчувствовала, потому слышу духъ отъ него, духъ, а это онъ ворочается!

— Не ворочаюсь я, матушка, и нѣтъ отъ меня никакого такого особаго духу, потому еще въ полномъ нашемъ тѣлѣ какъ есть сохранилъ себя, а вотъ вы, барынька, такъ ужъ тронулись — потому духъ дѣйствительно нестерпимый, даже и по здѣшнему мѣсту. Изъ вѣжливости только молчу.

— Ахъ, скверный обидчикъ! Отъ самого такъ и разитъ, а онъ на меня.

— Охъ–хо–хо–хо! Хоша бы сороковинки наши скорѣе пристигли: слезные гласы ихъ надъ собою услышу, супруги вопль и дѣтей тихiй плачъ!..

— Ну, вотъ объ чемъ плачетъ: нажрутся кутьи и уѣдутъ. Ахъ, хоть бы кто проснулся!

— Авдотья Игнатьевна, заговорилъ льстивый чиновникъ. Подождите капельку, новенькiе заговорятъ.

— А молодые люди есть между ними?

— И молодые есть, Авдотья Игнатьевна. Юноши даже есть.

— Ахъ какъ бы кстати!

— А что не начинали еще? освѣдомился его превосходительство.

— Даже и третьеводнишнiе еще не очнулись, ваше превосходительство, сами изволите знать иной разъ по недѣлѣ молчатъ. Хорошо что ихъ вчера, третьяго дня и сегодня какъ то разомъ вдругъ навезли. А то вѣдь кругомъ сажень на десять почти все у насъ прошлогоднiе.

— Да, интересно.

— Вотъ, ваше превосходительство, сегодня дѣйствительнаго тайнаго совѣтника Тарасевича схоронили. Я по голосамъ узналъ. Племянникъ его мнѣ знакомъ, давеча гробъ опускалъ.

— Гмъ, гдѣ же онъ тутъ?

— Да шагахъ въ пяти отъ васъ, ваше превосходительство, влѣво. Почти въ самыхъ вашихъ ногахъ–съ... Вотъ бы вамъ, ваше превосходительство, познакомиться.

— Гмъ, нѣтъ — ужъ... мнѣ что–же первому.

— Да онъ самъ начнетъ, ваше превосходительство. Онъ будетъ даже польщенъ, поручите мнѣ, ваше превосходительство, и я...

— Ахъ, ахъ... ахъ, что–же это со мной? закряхтѣлъ вдругъ чей–то испуганный новенькiй голосокъ.

— Новенькiй, ваше превосходительство, новенькiй, слава Богу, и какъ вѣдь скоро! Другой разъ по недѣлѣ молчатъ.

— Ахъ, кажется молодой человѣкъ! взвизгнула Авдотья Игнатьевна.

— Я... я... я отъ осложненiя и такъ внезапно! залепеталъ опять юноша. Мнѣ Шульцъ еще наканунѣ: у васъ, говоритъ, осложненiе, а я вдругъ къ утру и померъ. Ахъ! Ахъ!

— Ну, нечего дѣлать, молодой человѣкъ, милостиво и очевидно радуясь новичку замѣтилъ генералъ, — надо утѣшиться! Милости просимъ въ нашу такъ сказать долину Iосафатову. Люди мы добрые, узнаете и оцѣните. Генералъ–маiоръ Василiй Васильевъ Первоѣдовъ, къ вашимъ услугамъ.

— Ахъ, нѣтъ! нѣтъ, нѣтъ, это я никакъ! Я у Шульца; у меня, знаете, осложненiе вышло, сначала грудь захватило и кашель, а потомъ простудился: грудь и гриппъ... и вотъ вдругъ совсѣмъ неожиданно... главное совсѣмъ неожиданно.

— Вы говорите сначала грудь, мягко ввязался чиновникъ, какъ бы желая ободрить новичка.

— Да, грудь и мокрота, а потомъ вдругъ нѣтъ мокроты и грудь, и дышать не могу... и знаете...

— Знаю, знаю. Но если грудь, вамъ–бы скорѣе къ Эку, а не къ Шульцу.

— А я, знаете, все собирался къ Боткину... и вдругъ...

— Ну, Боткинъ кусается, замѣтилъ генералъ.

— Ахъ нѣтъ, онъ совсѣмъ не кусается; я слышалъ онъ такой внимательный и все предскажетъ впередъ.

— Его превосходительство замѣтилъ на счетъ цѣны, поправилъ чиновникъ.

— Ахъ, что вы, всего три цѣлковыхъ, и онъ такъ осматриваетъ, и рецептъ... и я непремѣнно хотѣлъ потому что мнѣ говорили... Что же, господа, какъ же мнѣ, къ Эку или къ Боткину?

— Что? Куда? прiятно хохоча заколыхался трупъ генерала. Чиновникъ вторилъ ему фистулой.

— Милый мальчикъ, милый, радостный мальчикъ, какъ я тебя люблю! восторженно взвизгнула Авдотья Игнатьевна. — Вотъ если–бъ этакаго подлѣ положили!

Нѣтъ, этого ужъ я не могу допустить! и это современный мертвецъ! Однако послушать еще и не спѣшить заключенiями. Этотъ соплякъ–новичекъ, — я его давеча въ гробу помню, — выраженiе перепуганнаго цыпленка, наипротивнѣйшее въ мiрѣ! Однако чтò далѣе.

 

___

 

Но далѣе началась такая катавасiя что я всего и не удержалъ въ памяти, ибо очень многiе разомъ проснулись: проснулся чиновникъ, изъ статскихъ совѣтниковъ, и началъ съ генераломъ тотчасъ же и немедленно о проектѣ новой подкомиссiи въ министерствѣ — дѣлъ и о вѣроятномъ, сопряженномъ съ подкомиссiей, перемѣщенiи должностныхъ лицъ, — чѣмъ весьма и весьма развлекъ генерала. Признаюсь я и самъ узналъ много новаго, такъ что подивился путямъ, которыми можно иногда узнавать въ сей столицѣ административныя новости. Затѣмъ полупроснулся одинъ инженеръ, но долго еще бормоталъ совершенный вздоръ, такъ что наши и не приставали къ нему, а оставили до времени вылежаться. Наконецъ обнаружила признаки могильнаго воодушевленiя схороненная по утру подъ катафалкомъ знатная барыня. Лебезятниковъ (ибо льстивый и ненавидимый мною надворный совѣтникъ, помѣщавшiйся подлѣ генерала Первоѣдова, по имени оказался Лебезятниковымъ) очень суетился и удивлялся что такъ скоро на этотъ разъ всѣ просыпаются. Признаюсь удивился и я; впрочемъ нѣкоторые изъ проснувшихся были схоронены еще третьяго дня, какъ напримѣръ одна молоденькая очень дѣвица, лѣтъ шестнадцати, но все хихикавшая... мерзко и плотоядно хихикавшая.

— Ваше превосходительство, тайный совѣтникъ Тарасевичъ просыпаются! возвѣстилъ вдругъ Лебезятниковъ съ чрезвычайною торопливостью.

— А? что? брезгливо и сюсюкающимъ голосомъ прошамкалъ вдругъ очнувшiйся тайный совѣтникъ. Въ звукахъ голоса было нѣчто капризно–повелительное. Я съ любопытствомъ прислушался, ибо въ послѣднiе дни нѣчто слышалъ о семъ Тарасевичѣ, — соблазнительное и тревожное въ высшей степени.

— Это я–съ, ваше превосходительство, покамѣстъ всего только я–съ.

— Чего просите и что вамъ угодно?

— Единственно освѣдомиться о здоровьи вашего превосходительства; съ непривычки здѣсь каждый съ перваго разу чувствуетъ себя какъ–бы въ тѣснотѣ–съ... Генералъ Первоѣдовъ желалъ бы имѣть честь знакомства съ вашимъ превосходительствомъ и надѣются...

— Не слыхалъ.

— Помилуйте, ваше превосходительство, генералъ Первоѣдовъ, Василiй Васильевичъ...

— Вы генералъ Первоѣдовъ?

— Нѣтъ–съ, ваше превосходительство, я всего только надворный совѣтникъ Лебезятниковъ–съ къ вашимъ услугамъ, а генералъ Первоѣдовъ...

— Вздоръ! И прошу васъ оставить меня въ покоѣ.

— Оставьте, съ достоинствомъ остановилъ наконецъ самъ генералъ Первоѣдовъ гнусную торопливость могильнаго своего клiента.

— Не проснулись еще, ваше превосходительство, надо имѣть въ виду–съ; это они съ непривычки–съ: проснутся и тогда примутъ иначе–съ...

— Оставьте, повторилъ генералъ.

 

___

 

— Василiй Васильевичъ! Эй вы, ваше превосходительство! вдругъ громко и азартно прокричалъ подлѣ самой Авдотьи Игнатьевны одинъ совсѣмъ новый голосъ, — голосъ барскiй и дерзкiй, съ утомленнымъ по модѣ выговоромъ и съ нахальною его скандировкою; — я васъ всѣхъ уже два часа наблюдаю; я вѣдь три дня лежу; вы помните меня, Василiй Васильевичъ? Клиневичъ, у Волоконскихъ встрѣчались, куда васъ не знаю почему тоже пускали.

— Какъ, графъ Петръ Петровичъ... да неужели же вы... и въ такихъ молодыхъ годахъ... Какъ сожалѣю!

— Да я и самъ сожалѣю, но только мнѣ все равно, и я хочу отвсюду извлечь все возможное. И не графъ, а баронъ, всего только баронъ. Мы какiе–то шелудивые баронишки, изъ лакеевъ, да и не знаю почему, наплевать. Я только негодяй псевдо–высшаго свѣта и считаюсь «милымъ полисономъ". Отецъ мой какой–то генералишка, а мать была когда–то принята en haut lieu. Я съ Зифелемъ жидомъ на пятьдесятъ тысячъ прошлаго года фальшивыхъ бумажекъ провелъ, да на него и донесъ, а деньги всѣ съ собой Юлька Charpentier  deLusignan увезла въ Бордо. И представьте я уже совсѣмъ былъ помолвленъ — Щевалевская, трехъ мѣсяцевъ до шестнадцати не доставало, еще въ институтѣ, за ней тысячъ девяносто даютъ. Авдотья Игнатьевна, помните какъ вы меня лѣтъ пятнадцать назадъ, когда я еще былъ четырнадцатилѣтнимъ пажемъ, развратили?..

— Ахъ, это ты, негодяй, ну хоть тебя Богъ послалъ, а то здѣсь...

— Вы напрасно вашего сосѣда негоцiанта заподозрили въ дурномъ запахѣ... Я только молчалъ да смѣялся. Вѣдь это отъ меня; меня такъ въ заколоченномъ гробѣ и хоронили.

— Ахъ какой, мерзкiй! Только я все таки рада; вы не повѣрите, Клиневичъ, не повѣрите какое здѣсь отсутствiе жизни и остроумiя.

— Ну да, ну да, и я намѣренъ завести здѣсь нѣчто оригинальное. Ваше превосходительство, — я не васъ, Первоѣдовъ, — ваше превосходительство, другой, господинъ Тарасевичъ, тайный совѣтникъ! Откликнитесь! Клиневичъ, который васъ къ mlle Фюри постомъ возилъ, слышите?

— Я васъ слышу, Клиневичъ, и очень радъ, и повѣрь–те…

— Ни на грошъ не вѣрю и наплевать. Я васъ, милый старецъ, просто расцаловать хочу, да слава Богу не могу. Знаете вы, господа, что этотъ grandpère сочинилъ? Онъ третьяго дня аль четвертаго померъ и, можете себѣ представить, цѣлыхъ четыреста тысячъ казеннаго недочету оставилъ? Сумма на вдовъ и сиротъ и онъ одинъ почему–то хозяйничалъ, такъ что его, подконецъ, лѣтъ восемь не ревизовали. Воображаю какiя тамъ у всѣхъ теперь длинныя лица и чѣмъ они его поминаютъ! Не правда–ли сладострастная мысль! Я весь послѣднiй годъ удивлялся какъ у такого семидесятилѣтняго старикашки, подагрика и хирагрика, уцѣлѣло еще столько силъ на развратъ и — и вотъ теперь и разгадка! Эти вдовы и сироты — да одна уже мысль о нихъ должна была раскалять его!.. Я про это давно уже зналъ, одинъ только я и зналъ, мнѣ Charpentier передала, и какъ я узналъ тутъ–то я на него, на Святой, и налегъ по прiятельски: «Подавай двадцать пять тысячъ не то завтра обревизуютъ"; такъ, представьте, у него только тринадцать тысячъ тогда нашлось, такъ что онъ кажется теперь очень кстати померъ. Grandpère, grandpère, слышите?

— Сhèr Клиневичъ, я совершенно съ вами согласенъ и напрасно вы... пускались въ такiя подробности. Въ жизни столько страданiй, истязанiй и такъ мало возмездiя... я пожелалъ наконецъ успокоиться, и сколько вижу надѣюсь извлечь и отсюда все....

— Бьюсь объ закладъ что онъ уже пронюхалъ Катишь Берестову!

— Какую?.. Какую Катишь? плотоядно задрожалъ голосъ старца.

— А–а, какую Катишь? А вотъ здѣсь налѣво въ пяти шагахъ отъ меня, отъ васъ въ десяти. Она ужъ здѣсь пятый день и еслибъ вы знали, grandpère, что это за мерзавочка... хорошаго дома, воспитана и — монстръ, монстръ до послѣдней степени! Я тамъ ее никому не показывалъ, одинъ я и зналъ... Катишь, откликнись!

— Хи–хи–хи! откликнулся надтреснутый звукъ дѣвичьяго голоска, но въ немъ послышалось нѣчто въ родѣ укола иголки. Хи–хи–хи!

— И блон–ди–ночка? обрывисто въ три звука пролепеталъ grandpère.

— Хи–хи–хи!

— Мнѣ... мнѣ давно уже, залепеталъ задыхаясь старецъ, — нравилась мечта о блондиночкѣ... лѣтъ пятнадцати... и именно при такой обстановкѣ...

— Ахъ, чудовище! воскликнула Авдотья Игнатьевна.

— Довольно! порѣшилъ Клиневичъ, — я вижу что матерiалъ превосходный. Мы здѣсь немедленно устроимся къ лучшему. Главное чтобы весело провести остальное время; но какое время? Эй, вы, чиновникъ какой–то, Лебезятниковъ что–ли, я слышалъ что васъ такъ звали!

— Лебезятниковъ, надворный совѣтникъ, Семенъ Евсѣичъ, къ вашимъ услугамъ, и очень–очень–очень радъ.

— Наплевать что вы рады, а только вы кажется здѣсь все знаете. Скажите вопервыхъ (я еще со вчерашняго дня удивляюсь) какимъ это образомъ мы здѣсь говоримъ? Вѣдь мы умерли, а между тѣмъ говоримъ; какъ будто и движемся, а между тѣмъ и не говоримъ и не движемся? Что за фокусы?

— Это, если–бъ вы пожелали, баронъ, могъ бы вамъ лучше меня Платонъ Николаевичъ объяснить.

— Какой такой Платонъ Николаевичъ? Не мямлите, къ дѣлу.

— Платонъ Николаевичъ, нашъ доморощенный здѣшнiй философъ, естественникъ и магистръ. Онъ нѣсколько философскихъ книжекъ пустилъ, но вотъ три мѣсяца и совсѣмъ засыпаетъ, такъ что уже здѣсь его невозможно теперь раскачать. Разъ въ недѣлю бормочетъ по нѣскольку словъ, не идущихъ къ дѣлу.

— Къ дѣлу, къ дѣлу!..

— Онъ объясняетъ все это самымъ простымъ фактомъ, именно тѣмъ, что на верху, когда еще мы жили, то считали ошибочно тамошнюю смерть за смерть. Тѣло здѣсь еще разъ какъ будто оживаетъ, остатки жизни сосредоточиваются, но только въ сознанiи. Это — не умѣю вамъ выразить — продолжается жизнь какъ бы по инерцiи. Все сосредоточено, по мнѣнiю его, гдѣ–то въ сознанiи и продолжается еще мѣсяца два или три... иногда даже полгода... Есть, напримѣръ, здѣсь одинъ такой, который почти совсѣмъ разложился, но разъ, недѣль въ шесть, онъ все еще вдругъ пробормочетъ одно словцо, конечно, безсмысленное, про какой–то бобокъ: «Бобокъ, бобокъ", — но и въ немъ, значитъ, жизнь все еще теплится незамѣтною искрой...

— Довольно глупо. Ну, а какъ же вотъ я не имѣю обонянiя, а слышу вонь?

— Это... хе–хе... Ну, ужъ тутъ нашъ философъ пустился въ туманъ. Онъ именно про обонянiе замѣтилъ, что тутъ вонь слышится, такъ сказать, нравственная — хе–хе! вонь будто бы души, чтобы въ два–три этихъ мѣсяца успѣть спохватиться... и что это, такъ сказать, послѣднее милосердiе... Только мнѣ кажется, баронъ, все это уже мистическiй бредъ, весьма извинительный въ его положенiи...

— Довольно и далѣе я увѣренъ все вздоръ. Главное, два или три мѣсяца жизни и въ концѣ концовъ — бобокъ. Я предлагаю всѣмъ провести эти два мѣсяца какъ можно прiятнѣе и для того всѣмъ устроиться на иныхъ основанiяхъ. Господа! я предлагаю ничего не стыдиться!

— Ахъ, давайте, давайте ничего не стыдитъся! послышались многiе голоса, и странно, послышались даже совсѣмъ новые голоса, значитъ тѣмъ временемъ вновь проснувшихся. Съ особенною готовностью прогремѣлъ басомъ свое согласiе совсѣмъ уже очнувшiйся инженеръ. Дѣвочка Катишь радостно захихикала.

— Ахъ, какъ я хочу ничего не стыдиться! съ восторгомъ воскликнула Авдотья Игнатьевна.

— Слышите, ужъ коли Авдотья Игнатьевна хочетъ ничего не стыдиться...

— Нѣтъ–нѣтъ–нѣтъ, Клиневичъ, я стыдилась, я все таки тамъ стыдилась, а здѣсь я ужасно, ужасно хочу ничего не стыдиться!

— Я понимаю, Клиневичъ, пробасилъ инженеръ, что вы предлагаете устроить здѣшнюю, такъ сказать, жизнь на новыхъ и уже разумныхъ началахъ.

— Ну, это мнѣ наплевать! На этотъ счетъ подождемъ Кудеярова, вчера принесли. Проснется и вамъ все объяснитъ. Это такое лицо, такое великанское лицо! Завтра, кажется, притащутъ еще одного естественника, одного офицера навѣрно и, если не ошибаюсь, дня черезъ три–четыре одного фельетониста, и кажется вмѣстѣ съ редакторомъ. Впрочемъ, чортъ съ ними, но только насъ соберется своя кучка и у насъ все само собою устроится. Но пока я хочу чтобъ не лгать. Я только этого и хочу, потому что это главное. На землѣ жить и не лгать невозможно, ибо жизнь и ложь синонимы; ну а здѣсь мы для смѣху будемъ не лгать. Чортъ возьми, вѣдь значитъ же что нибудь могила! Мы всѣ будемъ вслухъ разсказывать наши исторiи и уже ничего не стыдиться. Я прежде всѣхъ про себя разскажу. Я, знаете, изъ плотоядныхъ. Все это тамъ вверху было связано гнилыми веревками. Долой веревки и проживемъ эти два мѣсяца въ самой безстыдной правдѣ! Заголимся и обнажимся!

— Обнажимся, обнажимся! закричали во всѣ голоса.

— Я ужасно, ужасно хочу обнажиться! взвизгивала Авдотья Игнатьевна.

— Ахъ... ахъ... Ахъ я вижу что здѣсь будетъ весело; я не хочу къ Эку!

— Нѣтъ, я бы пожилъ, нѣтъ, знаете, я бы пожилъ!

— Хи–хи–хи! хихикала Катишь.

— Главное, что никто не можетъ намъ запретить и хоть Первоѣдовъ, я вижу, и сердится, а рукой онъ меня все–таки не достанетъ. Grandpère, вы согласны?

— Я совершенно, совершенно согласенъ и съ величайшимъ моимъ удовольствiемъ, но съ тѣмъ что Катишь начнетъ первая свою бi—о—графiю.

— Протестую! протестую изо всѣхъ силъ, съ твердостiю произнесъ генералъ Первоѣдовъ.

— Ваше превосходительство! въ торопливомъ волненiи и понизивъ голосъ лепеталъ и убѣждалъ негодяй Лебезятниковъ, — ваше превосходительство, вѣдь это намъ даже выгоднѣе, если мы согласимся. Тутъ, знаете эта дѣвочка... и наконецъ всѣ эти разныя штучки...

— Положимъ дѣвочка, но...

— Выгоднѣе, ваше превосходительство, ей–Богу–бы выгоднѣе! Ну хоть для примѣрчика, ну хоть попробуемъ...

— Даже и въ могилѣ не дадутъ успокоиться!

— Вопервыхъ, генералъ, вы въ могилѣ въ преферансъ играете, а вовторыхъ, намъ на васъ на–пле–вать, — проскандировалъ Клиневичъ.

— Милостивый государь, прошу однако не забываться.

— Что? Да вѣдь вы меня не достанете, а я васъ могу отсюда дразнить какъ Юлькину болонку. И во–первыхъ, господа, какой онъ здѣсь генералъ? Это тамъ онъ былъ генералъ, а здѣсь пшикъ!

— Нѣтъ не пшикъ... я и здѣсь...

— Здѣсь вы сгнiете въ гробу и отъ васъ останется шесть мѣдныхъ пуговицъ.

— Браво, Клиневичъ, ха–ха–ха! заревѣли голоса.

— Я служилъ государю моему... я имѣю шпагу...

— Шпагой вашей мышей колоть и къ тому же вы ее никогда не вынимали.

— Все равно–съ; я составлялъ часть цѣлаго.

Мало–ли какiя есть части цѣлаго.

— Браво, Клиневичъ, браво, ха–ха–ха!

— Я не понимаю что такое шпага, провозгласилъ инженеръ.

— Мы отъ пруссаковъ убѣжимъ какъ мыши, растреплютъ въ пухъ! прокричалъ отдаленный и неизвѣстный мнѣ голосъ, но, буквально, захлебывавшiйся отъ восторга.

— Шпага, сударь, есть честь! крикнулъ было генералъ, но только я его и слышалъ. Поднялся долгiй и неистовый ревъ, бунтъ и гамъ, и лишь слышались нетерпѣливые до истерики взвизги Авдотьи Игнатьевны:

— Да поскорѣе же, поскорѣй! Ахъ, когда же мы начнемъ ничего не стыдиться!

— Охъ–хо–хо! во истину душа по мытарствамъ ходитъ! раздался было голосъ простолюдина, и...

И тутъ я вдругъ чихнулъ. Произошло внезапно и ненамѣренно, но эффектъ вышелъ поразительный: все смолкло точно на кладбищѣ, исчезло какъ сонъ. Настала истинно–могильная тишина. Не думаю, чтобы они меня устыдились: рѣшились же ничего не стыдиться! Я прождалъ минутъ съ пять и — ни слова, ни звука. Нельзя тоже предположить, чтобы испугались доноса въ полицiю; ибо что можетъ тутъ сдѣлать полицiя? Заключаю невольно, что все таки у нихъ должна быть какая–то тайна, неизвѣстная смертному, и которую они тщательно скрываютъ отъ всякаго смертнаго.

«Ну, подумалъ, миленькiе, я еще васъ навѣщу" и съ симъ словомъ оставилъ кладбище.

 

___

 

Нѣтъ, этого я не могу допустить; нѣтъ, во истину нѣтъ! Бобокъ меня не смущаетъ (вотъ онъ бобокъ–то и оказался!).

Развратъ въ такомъ мѣстѣ, развратъ послѣднихъ упованiй, развратъ дряблыхъ и гнiющихъ труповъ и — даже не щадя послѣднихъ мгновенiй сознанiя! имъ даны, подарены эти мгновенiя и... А главное, главное въ такомъ мѣстѣ! Нѣтъ, этого я не могу допустить...

Побываю въ другихъ разрядахъ, послушаю вездѣ. То–то и есть, что надо послушать вездѣ, а не съ одного лишь краю, чтобы составить понятiе. Авось наткнусь и на утѣшительное.

А къ тѣмъ непремѣнно вернусь. Обѣщали свои бiографiи и разные анекдотцы. Тьфу! Но пойду, непремѣнно пойду; дѣло совѣсти!

Снесу въ «Гражданинъ"; тамъ одного редактора портретъ тоже выставили. Авось напечатаетъ.

Ѳ. Достоевскiй.